В подполье можно встретить только крыс...
15.07.2007

Краткое описание:

Приводятся несколько фрагментов из книги П.П. Григоренко "В подполье можно встретить только крыс..." свзанные с периодом работы и службы Григоренко в Минском укрепрайоне. Текст книги сожержит много фактов и деталей связанных с советской фортификацией 30х годов и в частности Минского укрепрайона. Однако многие из описываемых фактов и событий вызывают много вопросов в своей достоверности.

Материал предоставил: Е. Хитряк

В подполье можно встретить только крыс...

Григоренко Петр Григорьевич

 

Эпизод 1: П.П. Григоренко на практике в МиУРе в 1933 году во время строительства.

Поэтому уже ранней весной академия получила указание на высылку в УР'ы всего состава моего (фортификационного) факультета. Меня, во главе группы из шести человек, направили в Минский Укрепленный Район. Сюда же были направлены еще 3 или 4 группы слушателей. Все прибывшие погруппно были направлены на участки. Моя группа поехала в Плещеницы. Начальник участка Целуйко, сугубо гражданский человек, к тому же без высшего образования (я даже сомневаюсь, имел ли он среднее) направил меня на подучасток Саладзиневичи заместителем начальника подучастка, остальных 5 моих товарищей он оставил в своем распоряжении. Саладзиневичи — наиболее удаленный от Плещениц пункт. К тому же большую часть года отрезан от управления участка полным бездорожьем. По объему работы подучасток Саладзиневичи охватывал большую половину всего участка. Руководил подучастком гражданский строительный техник Васильев. Он был абсолютно самостоятелен. Целуйко никогда к нему не приезжал. И даже телефонная (совсем никудышная) связь была надежнее с Минском, с управлением УР'а, чем с участком. Отчитывался Васильев тоже прямо перед УР'ом. Целуйко руководил остальной (меньшей) частью участка и отчитывался только за нее. Несмотря на это, снабжение было единым для всего участка, что создавало немалые трудности для Васильева. Целуйко, при распределении получаемых на участок материальных ценностей, учитывал, прежде всего, интересы «своей» части участка. Так он поступил и с практикантами. Отдав одного (меня) Васильеву, пятерых оставил в своем подчинении. Правда, под такой «дележ» он подвел базу «общих интересов». Всех, оставленных у себя, он назначил начальниками циклов, а так как каждый цикл один на весь участок, то таким распределением как бы удовлетворялись общие интересы. Практически же это означало, что до Саладзиневических объектов никто из них никогда не доберется. Так это потом и было. Саладзиневичи — деревушка из восьми полуразвалившихся домишек и хозяйственного, весьма запущенного, двора подучастка. Кухня-столовая, конюшня, контора — все полузаброшено, на всем печать бесхозности. Только домик руководящего состава и казарма выглядели более или менее прилично. Приехал я на подучасток где-то в первой половине марта 1933 года в пасмурный день... Мелко сеющийся дождик, туман и разжиженная почва, довершали безрадостную картину, делали настроение совсем никудышным. Немного рассеяла мрачный дух встреча с Васильевым. Красивый высокий брюнет сидел в полном ничегонеделании в конторе подучастка. Это и был Васильев. Он искренне обрадовался моему приезду. Сам проводил в отведенную мне комнату. Затем потащил к себе обедать. Его очень милая жена тоже обрадовалась приезду нового человека и я весь остаток дня провел в беседе с этими приятными людьми. Вечером Васильев собрался на «рапорт», т. е. на встречу с возвращающимися с работы бригадирами. Я поднялся идти вместе с ним. Но он весело сказал: «Зачем это тебе? Там ничего интересного. Они (бригадиры) все равно безбожно врут. Но я их насквозь вижу. Со временем и ты научишься. Тогда будем попеременно ходить. А сейчас отдыхай». Но я все же пошел. Дело обстояло именно так, как говорил Васильев. Бригадиры сдавали рапортички о выполненных работах. Васильев просматривал и иногда замечал: «Э, нет, этого ты не делал. Я же знаю. Это было уже сделано». И он что-то вычеркивал из рапортички. Никто из бригадиров даже не пытался возражать. Но бывало и так: «А двери ты разве не сделал? Я же тебе указывал в наряде». И бригадир опять-таки без возражений сознавался, что забыл записать. Но сделать сделал. Тут же он, под наблюдением Васильева, вносил исправление в свою рапортичку. Просто поражала эта осведомленность Васильева о том, что делалось за 4-5 или даже 10-12 км от него. Я сказал ему об этом, когда мы возвращались домой. Он засмеялся: «Я же это делаю уже два года. Тут ведь вопрос не в том, сделали или не сделали, а в том, что солдат надо кормить и одевать. У нас, ведь, вольнонаемных фактически нет. Я, да конюх, да еще жена числится секретаршей. Работа же на плечах стройбата. Их призывают — полторы сотни человек — на три месяца. Потом на смену приходят другие, потом третьи. Потом три месяца — никого. Затем начинается новый цикл. У меня это уже третий цикл начался. На двух предыдущих я набил достаточно шишек и теперь уже не ошибусь. В чем не ошибусь? Не в том, чтобы что-то пропустить в рапортичке или записать лишнее. На это наплевать. Этого никто проверить не может. Если б можно было поднять все рапортички и подытожить, то наверно все болтики оказались бы привинченными не менее 10-20 раз. Поэтому я забочусь только о том, чтобы солдат заработал достаточно для своего пропитания, казарменного содержания и обмундировки, а на руки чтоб он получил за три месяца несколько рублей, не больше... и если ему даже на обратную дорогу не хватит его заработка, то это уже не моя забота. Не могу же я платить за ничегонеделание. Они же черти ничего делать не хотят. Наказать за это голодом или не выдать обмундирования я не имею права. Они же пришли сюда не по своей воле. Да и начальство этого не дозволит. Если заработка не хватит на оплату пропитания, проживания, обмундирования, поднимется такое, что не приведи Господи. Скажут, что я наношу вред государству. А не заработали сверх того, то не моя вина. Так работали». Утром следующего дня я снова пошел с Васильевым на встречу с бригадирами. Эта утренняя встреча называлась «наряд». Суть ее в том, что Васильев вписывал бригадиру в бланк наряда, что и где сделать за день. И снова я был поражен памятью Васильева. Он заполнял бланки, не заглядывая ни в какие записи. Когда я ему сказал об этом, он засмеялся: «Ничего, походишь несколько дней на мои наряды и будешь заполнять не хуже меня».  Но я этому так и не научился. Дня через три я попросил Васильева обходиться на нарядах и рапортичках без меня, а мне дать его лошадь, чтобы я смог объездить и изучить подучасток. Первый день я просто объезжал. Вернулся поздно, весь в грязи. Конь из белого превратился в серого. К Васильеву не пошел. Решил, начиная со следующего дня внимательно обследовать каждую огневую точку. А значит надо было отоспаться. Около двух недель я занимался обследованием. Подробно описал все недоделки в каждой точке. Попутно убедился, что действительно никто ничего не делает. Бригады шли на назначенные им по наряду объекты. Там отдыхали и тем же путем шли обратно. Если объекты были недалеко (2-3 км), то что-нибудь делали на них. Если же далеко — в 8-ми, 10-ти, 12-ти км, то ограничивались простой прогулкой туда и обратно. Закончив обследование подучастка, я пришел к Васильеву: — Ну, слезай со своего стула. Наряды начну теперь выписывать я. — И положил перед ним толстую тетрадь, в которой были описаны недоделки на всех огневых точках. Но с Васильевым случилось что-то неожиданное. Куда девались его приятельский тон и всегдашняя приязнь ко мне. Он отодвинул тетрадь и сухо официально произнес: — Нет уж! Начальник подучастка я, и все будет делаться, как делалось до сих пор. Я попытался перейти на шутливый тон. Потом начал доказывать, что надо по-серьезному взяться за ликвидацию недоделок, так как действуя по-старому мы никогда их не устраним. Но Васильев был непреклонен. Тогда я сказал: — Ну, значит вместе нам не работать и взялся за телефон. Васильев активно помогал мне добиться связи. После долгих усилий, наконец появился Минск, а затем и начальник инженеров Минского Укрепленного Района Загорулько (К-10, один ромб). Слышимость была отвратительная, разговор часто прерывался, но в конце концов я сообщил: — Недоделки, если их устранять так, как это делается сегодня, никогда не будут устранены. Я предложил другую методику, но Васильев категорически против. В таких условиях мое пребывание здесь абсолютно бесполезно. Прошу перевести в любое другое место, где я мог бы работать с пользой, а не штаны просиживать. В ответ я услышал: — Сам решить этот вопрос не могу. Доложу коменданту. Никуда не выезжайте. Решения ждите на месте. Часа через полтора пришла телефонограмма: «Васильеву немедленно выехать в управление начальника инженеров для получения нового назначения. Дела по подучастку передать практиканту Григоренко. Подписал Загорулько». Я понес телефонограмму Васильеву на квартиру. «При жене, может, меньше ругаться будет», — подумал я. Но каково же было мое удивление, когда он, прочтя телефонограмму, бросился в другую комнату крича: «Ура! Едем в Минск. Ура!» Потом вернулся, обнял меня: «Ну спасибо. Если б ты знал, как выручил. Век не забуду. Ну что тебе сдавать? Говори. Я хочу скорее ехать!» Я ответил, что мне нечего принимать у него. Я и так знаю, что где находится. — «Правда? — крикнул он. — Тома, складывайся. Едем сейчас же». И они действительно выехали в тот же день, попросив меня отправить попутным транспортом их домашние вещи. Впредь мы так и остались друзьями. Васильев уехал. И на следующее утро мне самому надо было проводить наряд. Все оказалось просто. Я знаю, что надо делать. Дам реальные задания бригадирам и дело пойдет. Оказалось не так. Во-первых, много времени ушло на выписку нарядов — более двух часов рабочего времени. Во-вторых, я не имел представления, что такое реальное задание — что ни точка, то разные недоделки. А кто проводил нормирование всех мелочей? Да если кем-то и производилось, то где взять эти нормы? В-третьих, где взять необходимые детали, которые в свое время были завезены и где-то затерялись и, наконец, и это главное, как проконтролировать работу полутора десятков бригад, как добиться, чтобы они не бездельничали, как прежде. Начал я с самого доступного — попросил Загорулько дать приказ Целуйко прислать мне в помощь одного из практикантов. Приехал Алеша Глушко. Теперь на контроле нас уже было двое. Но что дал нам этот контроль? Только одно. То, что нам и без того знать надо было: наши стройбатовцы простые крестьянские парни, без каких бы то ни было производственных квалификаций, представления не имеют как выполнять полученные задания. Как, например, произвести тонкую подгонку пулеметного стола, т. е. выполнить работу столяра высокого разряда. Мы растерялись перед этой задачей, много говорили с Алешей на эту тему, советовались с бригадирами и даже провели производственное совещание со всеми строителями. Идея пришла как-то сама собой. Алеша всегда утверждал, что это моя мысль. А у меня такое чувство, будто мне кто-то подсказал. Да, видимо, это и была своеобразная подсказка. Я вспомнил одну из лекций в академии по организации работ. Очень плохой, косноязычный лектор, да еще и строитель, никогда не участвовавший в стройке, прочел маловразумительную лекцию о применении поточного метода на стройках США. Все у нас тогда лишь посмеялись, передразнивая косноязычие лектора. Затем забыли об этой лекции. Но у меня, видимо, что-то из нее задержалось в самых далеких уголках сознания. Во всяком случае, когда я столкнулся с трудностями организации работ, припомнилась эта лекция и на ум стали все чаще приходить слова: «поточный метод». И вдруг, в какой-то момент, мое описание недоделок как бы осветилось волшебным светом и мне стало ясно, что ряд одних и тех же недоделок есть на всех огневых точках. Уже упоминавшиеся столы, скажем, надо подгонять везде, где они поставлены. Надо подгонять двери, обтюрировать амбразуры и т. д. И пришло простое решение: вместо однотипных, как сейчас, бригад, которые должны устранять все недостатки на заданной точке, создать специализированные группы — установки столов, их подгонки, обтюрации амбразур, подгонки дверей и т.д. Эти группы, выполняя каждая только один тип работы, быстро приобретают квалификацию, а в процессе работы, идя через все точки, где есть данная работа, совершенствуются в мастерстве и достигают высоких производственных показателей. Теперь оставалось только так организовать поток этих групп, чтобы они не мешали друг другу, не сталкивались на одном и том же объекте. Для этой цели был разработан специальный график. И теперь, вечером на рапорте, мы только уточняли график на следующий день в зависимости от результатов сегодняшней работы. Утром теперь никаких нарядов не проводилось. На работу все отправлялись сразу после завтрака. Кроме упомянутого выше каждодневно исправляемого рабочего графика, я изготовил еще два варианта — один для себя, второй для начальства. Первый (мой) примерно на месяц отставал от рабочего, второй — еще на полмесяца. Этот второй я и отправил в Управление начальника инженеров на утверждение. Там это было как бомба. До этого никто так детально не планировал и не ставил сам для себя таких твердых сроков, принимая тем самым личную ответственность за их выполнение. У строителей — и гражданских, и военных — уже в традицию вошло назначать сроки таким образом, чтобы в них не был указан день полной готовности и чтобы план можно было считать выполненным даже при наличии существенных недоделок. Здесь же был указан день приведения подучастка в полную боевую готовность, без каких бы то ни было недоделок. И комендант Укрепрайона (К-12, три ромба) Померанцев решил сам съездить взглянуть на чудаков, набросивших петлю на собственную шею. Он не знал, разумеется, что петля была довольно просторная. Померанцеву не повезло. Его машина застряла на пути между Плещеницами и Солдамневичами. Он оставил ее и пошел пешком, но не по дороге на подучасток, а по огневым точкам. Таков был Померанцев — предприимчивый, активный, отлично знающий свое дело. Мне сообщили о его появлении на подучастке, и я, сообразив как он примерно может пойти, поехал навстречу. Встретились и пошли вместе. Он был недоволен, брюзжал, придирался. Только один раз заговорил по-деловому. Проходя мимо одной из огневых точек, — он прекрасно знал весь УР, а чем-то примечательные точки знал и по названиям — спросил: «Ну, а что с Бугульмой собираетесь делать?» — Не знаю. Еще как следует не мог подумать. Более срочного много. — Да что думать? Водой затоплена наполовину, стреляет вон прямо в бугор. Так хорошо посажена, так к месту, а наверное придется четыре заряда под четыре угла и... в воздух. Каким же пророческим оказалось это «...и в воздух». Только не для одной Богульмы. Для всего Минского УР'а, для всех западных УР'ов. Только к вечеру добрались мы на подучасток. Померанцев заказал ужин в уже отведенное ему для ночлега помещение. Он предупредил, что график будет рассматривать утром. По утру он был менее раздражен, но рассматривая график, продолжал бубнить с притворным раздражением: «Картинки... Все картинки рисуем... Картинки рисовать научились, а вот выполнять планы не умеем. Третий год слушаю я обещания, а подучасток как был не боеготовный, так и есть. И конца этому не видно. Не картинки рисовать, а отвечать за реальные сроки надо. Вот возьму, да и утвержу ваш график. И запомню срок, который вы сами поставили. Посмотрим, какие картинки вы мне покажете, когда придет этот срок. И имейте в виду, до окончания работ в академию вас не отпущу». Подписав график, пошел к бричке, в которую мы наложили сена и запрягли лучших лошадей. Предстоял нелегкий путь до Плещениц, куда была доставлена и его застрявшая машина. Он уселся в повозке и подозвал меня поближе: «Вы не расстраивайтесь на мою ворчню. Это не на вас. Этот подучасток у меня в печенках сидит. Прямо прорва какая-то. Бросаем, бросаем средства, а ничего боеготовного нет. Вам я поверил. Вы думаете я не видел вчера, что на точках все люди делом заняты и торопятся что-то сделать. У них есть какие-то твердые задания. Такого я на этом участке еще не видел. И график ваш разумный. Это, конечно, не картинка, а деловой документ. Так что, успеха вам. Надеюсь, график выполните. Ну, а на месяцок отстанете, ничего. Прощу. Но не больше. А принимать приеду сам. Обещаю твердо. Как закончите, шлите телеграмму лично мне. Но я не торопился с телеграммой. У меня был другой план. Я хотел попытаться возродить Бугульму, используя сэкономленное время. В чем здесь было дело? Эту точку ошибочно посадили ниже проектного уровня. В результате трассы двух амбразур упирались в проходящее перед ними небольшое возвышение, в 20-50 метрах, а из третьей можно было стрелять на расстояние около 100 метров. Чтобы дать всем трем амбразурам нормальный обстрел, надо было убрать около 5000 кубометров земли. По той же причине (низкая посадка) боевые отсеки и колодец для фильтров оказались затопленными грунтовыми водами. Чтобы осушить сооружение, надо было понизить уровень грунтовых вод не менее, чем на 2,5 метра. Вот на эти работы я и бросил весь батальон, после того, как были приведены в боеготовность все остальные сооружения. Снять и переместить грунт в пределах рабочей площадки, т. е. не более чем на 100 м, дело при современной технике не столь уж большое. Но в тех условиях, когда не было даже простейших бульдозеров, когда все делалось при помощи лопаты и тачки вручную — одной только живой силой — это была работа огромная: на каждую работающую единицу приходилось около 50 кубометров. Это, как минимум, полтора месяца работы. Понижение уровня грунтовых вод тоже было делом не простым. С планировкой мешавшей нам возвышенности, мы справились отлично. Предварительно снявши дерн, переместили землю в расположенные рядом ямы, котловины, лощины и затем все снова тщательно задерновали. Мешавшей огню возвышенности, как не бывало. Все амбразуры могли вести огонь во всем секторе на полную дальность. После проведенной маскировки исчезала с глаз и сама Бугульма. Именно в связи с низкой посадкой, ее оказалось очень легко замаскировать под скат высоты. Даже в 100 м. от нее трудно было заметить признаки нарушения естественного состояния местности. Кстати, руководил работой по маскировке Бугульмы единственный из начальников циклов — начальник маскировочного цикла, которого в виду отсутствия работы по маскировке на участке Целуйко, последний согласился передать в мое распоряжение. Но это была огромная помощь мне. Хазанов выполнил маскировку отлично. Неудача постигла нас только с понижением уровня грунтовых вод. Сколько мы не бились, больше чем на 1 метр 4 сантиметра снизить этот уровень не удалось. Боевые отсеки от воды освободились. В них было сухо, но фильтро-вентиляционный колодец был заполнен водой до краев. Несколько слов об этом колодце. При проектировании типовых оборонительных сооружений, фильтро-вентиляционная система не была предусмотрена. Но когда железобетон уже был уложен во всех западных УР'ах, вспомнили об этой системе. Кинулись к проектировщикам и те быстро нашли выход: предложили построить рядом со входами в сооружение колодец для установки в нем фильтров. На вполне резонное замечание практиков, что незащищенные бетоном фильтры будут выведены из строя в первые же минуты после начала артиллерийского обстрела противника, проектировщики ответили, что по теории вероятности, в заглубленные и расположенные на необстреливаемой прямым огнем стороне сооружения, фильтры могут быть поражены лишь как исключение. Удобная вещь наука. С ее помощью можно оправдать все, что угодно. С помощью науки «доказано», что вода, сбрасываемая в Байкал с целлюлозного комбината, так здорово очищена, что лаборант пьет ее перед кинокамерой и утверждает, что уж Байкалу-то она, тем более, повредить не может. Но не слишком ученые люди наивно спрашивают: «Если вода так чиста, то зачем бы целлюлозникам отдавать ее Байкалу? Устроили бы закрытый цикл и всем спорам конец». Но тут наука молчит. Молчала она и в связи с вопросами практиков о надежности вынесенной из огневой точки фильтро-вентиляционной системы. А нам на Бугульме она вообще ничего не говорила. Нам поставить фильтры было некуда. Хоть сверху покрытия ставь. И вдруг, как-то вечером, уже лежа в постели, Алеша Глушко, руководивший работами по понижению уровня грунтовых вод и очень переживавший то, что не смог осушить фильтро-вентиляционный колодец, обратился ко мне: «Пэтро! А що, як мы внэсэмо фильтры в одиночный бойовый отсек?. Я что-то хмыкнул недовольно. Вроде того — несешь, мол, чепуху. Но он продолжал настаивать. Все равно, мол, эту точку считали погибшей. А она живет. Но в условиях применения отравляющих веществ она без фильтро-вентиляции ничего не стоит, т. е. гибнут все три пулемета. А мы займем одиночный отсек и два пулемета будут полноценными. А может и третий, когда будет туго, постреляет хоть и в стесненных условиях. Я еще возражал, спрашивая, как воздух подвести, но ответ напрашивался сам собой — через то же отверстие, через которое он подводился и с фильтро-вентиляционного колодца. И я все больше заражался Алешиной мыслью. Чуть свет мы поднялись и я отдал распоряжение везти фильтры на Бугульму. За фильтрами вскоре отправились и мы с Алешей. Внесли фильтры в боевой отсек. Установили в угол. Получается, ведению огня не должны мешать. Надо было проверить. Приказал привезти пулемет. Установили. Начали действовать. Фильтры ведению огня не мешают. Решаю: установить фильтры на постоянно. Только после этого я послал телеграмму Померанцеву. Через несколько дней прибыли гарнизоны на все огневые точки и приехал Померанцев. Началась проверка боеготовности. Большинство точек посетил сам Померанцев. Остальные проверили офицеры его штаба. Кроме того он выслушал всех начальников гарнизонов ДОТ. Настойчиво доискивался недостатков. Но гарнизоны давали отличную оценку. Померанцев был явно доволен, удовлетворен. Примерно в половине дня наш путь пролег мимо Бугульмы. Померанцев, уже утомленный, сидел задумавшись. Но вдруг как бы очнулся и вскрикнул, обращаясь к шоферу: «А ну, стой...» Тот остановился. Померанцев вышел из машины, осмотрелся и удивленно спросил: «А где же Бугульма?» — Вот она. — Указал я на находившуюся примерно в 150 метрах от нас точку. — Где? — Да вон же она. Вон! — Вы что же ее замаскировали? Зачем трудились. Все равно без толку. Стрелять у себя под носом. Стоит ли ради этого вкладывать столько труда в маскировку (Бугульма до того замаскирована не была). — Мы обстрел увеличили. Давайте зайдем посмотрим. Может и не надо «под четыре угла»? Может она какую-то пользу принесет? И мы пошли. Без его ведома гарнизон был вызван и в эту точку. Едва Померанцев шагнул в первый боевой отсек, как вскрикнул: «Сухо!» Затем он занялся проверкой секторов обстрела и у каждой амбразуры вскрикивал: «Великолепно! Так полная же дальность на весь сектор!» Он так расчувствовался, что не командирскую благодарность высказал, а вскрикнул: «Спасибо», — и обнял меня. — Тут моей заслуги немного, товарищ комендант, — сказал я. — Это работа Глушко и Хазанова. — Эту работу ни вам, ни им я не забуду, — сказал он и пошел к выходу. Шагнув за порог, он вдруг обратил внимание на заполненный водой фильтро-вентиляционный колодец. — Да, жаль, что не удалось осушить и его. Такая прекрасная огневая точка и без фильтровентиляции. — Нет, фильтры мы поставили. Временно, конечно. Я хотел, чтобы вы посмотрели и приняли решение. — Где же фильтры? — В одиночном боевом отсеке. — А как же я не видел? Что я мог ответить? Видимо, увлекшись секторами обстрела, в условиях многолюдья — на небольшой площади — 5 человек гарнизон, мы двое и адьютант коменданта. Людей полно. За ними, очевидно, и не обратил внимание на что-то стоящее в углу. Теперь он вернулся специально за этим. Осмотрел фильтры, систему нагнетания и отсоса, поработал за пулеметом. Потом повернулся ко мне и, посерьезнев еще больше, спросил: — Да вы понимаете, что вы сделали? Теперь эта точка лучшая в Советском Союзе. Вы ее сделали боевой, а все остальные не боеготовны в противохимическом отношении. Фильтры, находящиеся за пределами точки — не фильтры. Я знаю, вы собрались уезжать. Но я вас не отпущу. С завтрашнего дня в самом срочном порядке переносите все фильтры из колодцев в сооружения. Доложите об исполнении, тогда и будем думать об отъезде. Через несколько дней приехал Загорулько и с ним Васильев. Последний, по приятельски шутливо, но с какой-то долей горечи или зависти сказал: — Ну, показывай, что ты натворил тут с фильтрами. А то наш хозяин жизни не дает. Все тобой хвастает. Они осмотрели несколько точек, составили чертежи и уехали. Оказывается, Померанцев по всему УР'у приказал «взять фильтры под крышу» и послал соответствующее сообщение с приложением чертежей в Главное Военно-Инженерное Управление (ГВИУ) и в генеральный штаб. Я закончил работу с фильтрами, но опять не уехал. Прибыл приказ о ликвидации моего подучастка и в связи с этим мне вверили весь участок. Целуйко уехал в Минск за новым назначением. Мне было поручено проверить все сооружения участка и сдать их в эксплуатацию. Уехали мы в Москву только в октябре. Почти 8 месяцев заняла моя последняя академическая практика. А результаты ее сказывались несколько лет. При отъезде я был премирован восемью окладами начальника подучастка. Мне вдогонку была послана характеристика, какой я больше никогда не получал. Выглядел я в ней почти гением, если не больше. Я привез в академию и сдал на кафедру организации работ все три варианта графиков, подробный отчет об организации работ поточным методом, а также об организации снабжения и о контроле выполнения графика. Эти документы кафедра организации военно-строительных работ превратила в учебные пособия. Не знаю, где они сейчас, но последний раз, когда я был в этой академии (в 1954 году), этими пособиями еще пользовались. Кафедра увидела во мне «светило» организации работ и вознамерилась добиться моего оставления на кафедре, что никак не соответствовало моим намерениям и привело к конфликтной ситуации. Меня запомнил Померанцев и впоследствии оказал влияние на мою службу. И, наконец, преславная характеристика с производственной практики подложила мне «огромную свинью» с дипломной работой.  

Эпизод 2: служба Григоренко в МиУРе (1936-1937) в должности командира саперного батальона, а позже в должности начальника инженеров УРа.

 Я собрался с отчетом в Смоленск, и в это время пришла телеграмма начинжа БВО: «Прибыть на сборы начинжев укрепрайонов». И я поехал. Обстановка на совещании была какая-то тревожная. Как будто над нами нависло что-то угрожающее. Может это было результатом того, что из четырех начинжев, участвовавших в совещании, трое были новыми; их предшественники были арестованы. На третий или четвертый день моего пребывания в Смоленске меня вызвали с занятий к начинжу округа. Когда я вошел, полковник подал мне телеграмму Вишнеревского. Она была адресована начинжу БВО и по своему содержанию до крайности тревожна. Вселила тревогу она и в меня. Передаю текст по памяти: «Очень прошу немедленно возвратить Григоренко в Минск, во избежание большого несчастья». Я выехал сразу же. В Минске с вокзала зашел в свое Управление, оставил там дорожный чемоданчик и позвонил Вишнеревскому.  — Немедленно заходите ко мне! — Киким-то ранее от него неслышанным истерическим голосом крикнул он в трубку. Когда я вошел в кабинет, он нервно бегал из угла в угол. Не отвечая и не реагируя на мой рапорт, подбежал к столу, схватил какой-то листик и размахивая им закричал: «Зарезали! Голову сняли! Я ж Вам доверял больше, чем самому себе. Вы же опытный УР'овец. Померанцев говорил о Вас как о добросовестном работнике. А Вы!.. Сколько времени имели и не привели УР в боеготовность. А нас вcе время «кормили» успокоительными докладами». Во время этой тирады зашел Телятников, по-видимому приглашенный Вишнеревским после моего звонка. Телятников был бледен, взволнован. Вишнеревский, глядя на него, закричал еще громче и истеричнее: «Заморочил нам головы этими двумя батрайонами, а тем временем упустили боеготовность всего укрепленного района. Но не думайте, что мы одни с Телятниковым в тюрьму садиться будем. Вас тоже не забудут !» Я стоял ошарашенный, не понимая, о чем идет речь. И произнести ничего не мог. Вишнеревский кричал, не останавливаясь. Наконец я получил возможность спросить, о чем идет речь. Вишнеревский, продолжая нервничать рассказал: — Приехала комиссия наркомата обороны по проверке боеготовности УР'ов. Она выбрала 25 точек с разных участков УР'а, проверила их, и все они в противохимическом отношении получили оценку неудовлетворительно. Через 20 минут майор — председатель комиссии — придет подписывать акт. Вчера я отказался подписывать до Вашего возвращения. А сейчас я должен подписать и сесть в тюрьму. Согласно директиве, Вы это знаете, комендант и комиссар УР'а несут личную ответственность за приведение УР'а в боеготовность. Комиссия приехала из Мозыря. Там они тоже признали УР не боеготовным в противохимическом отношении, и комендант с комиссаром там уже арестованы. Я звонил туда и убедился в этом, — упавшим голосом закончил он. Потом приподнялся и едко добавил: «Но сел и начинж!» — Где список точек, которые проверяла комиссия? — Вот, — подал мне Вишнеревский листик, который держал в руках. Я просмотрел этот список и спокойно сказал: «Здесь нет ни одной точки, которая не имела бы оценки отлично». — Да что Вы мне говорите! — вскрикнул Вишнеревский, — они же не сами проверяли. В комиссии участвовал Ваш заместитель военинженер 1-го ранга Шалаев и начхимслужбы укрепрайона. Проверка велась по утвержденной наркомом обороны инструкции и оценки выставлены согласно указаний этой инструкции. Наши работники своими подписями свидетельствуют это. — А я привык себе самому верить больше всего. Я лично проверял по той же инструкции все боевые сооружения УР'а и утверждаю, что все — я подчеркиваю — все они имеют оценку отлично, хотя в нашем списке некоторым из них даны и удовлетворительные оценки. Товарищ комбриг, товарищ дивизионный комиссар, — перешел я на тон официального рапорта, — если Вы командуете тем же укрепленным районом, в котором и я служу, то в нем нет боевых сооружений с оценкой ниже отлично. Здесь я должен возвратиться несколько назад. Директива о приведении УР'ов в боеготовность была получена весной 1937 года, еще до моего назначения на должность начинжа. Я сразу понял ее важное значение и, избрав несколько ближайших точек, пошел лично с бригадой саперов, чтобы привести эти точки в противохимическую готовность. Суть состояла в том, чтобы устранить всякие раковины, трещины в бетоне, герметизировать двери и обтюрировать амбразуры так, чтобы в огневой точке при работе вентиляции был достаточный внутренний подпор. Насколько я помню, минимальный подпор — 17 миллиметров водяного столба. При таком подпоре противохимическое состояние оценивалось удовлетворительно, при 19 — хорошо, при 23 — отлично. Я организовал и лично подготовил несколько бригад, которые устраняли щели и раковины в бетоне, герметизировали двери и обтюрировали амбразуры. Вслед за этими бригадами шла еще одна, проверявшая противохимическую готовность всех огневых точек и выставлявшая оценки. Эту бригаду я тоже готовил лично. Вся герметизационная работа была выполнена столь добросовестно, что во всем УР'е не было точки с подпором меньше 27 миллиметров водяного столба — сверх отлично. И эти реальные подпоры выставлены в составленном нами акте. Но кроме этих цифровых оценок я выставил и оценки — отлично, хорошо, удовлетворительно, но не в зависимости от подпора, а по количеству щелей и пустот в бетоне, которые потребовалось заделывать. Чем их было больше, тем ниже ставилась оценка. Это я делал для себя, чтобы знать, где скорее можно ожидать снижения подпора. Как видим, приведение в противохимическую готовность, дело хотя и хлопотное, но простое, вполне доступное любому добросовестному человеку. Но был тут один секрет, порожденный безответственностью и невежеством. Дело это касается измерений подпора. В инструкции о порядке проверки противохимической готовности описаны все проверочные приемы и иллюстрированы фотографиями и чертежами. Даже такое всем понятное действие, как проверка с помощью зажженной свечи не идет ли воздух в щель, проиллюстрирована двумя рисунками руки с зажженой свечой: воздух идет — пламя отклонено, не идет — пламя (ровно) вверх. А вот насчет подпора только и сказано: «пятая — заключительная — проверка: измерение внутреннего подпора при работе нагнетающей и вытяжной вентиляции. Оценка: удовлетворительно — 17 мм водяного столба, хорошо — 19, отлично — 23». Каким прибором производится измерение, как этот прибор подключается к фильтровентиляционной системе ни слова, ни рисунка, ни фото, ни простейшей схемы. Эта инструкция напомнила мне другую, чуть было не приведшую к трагическому исходу. Дело было в 1935 году в саперном батальоне 4ск. Мы получили пилораму и теперь сами могли перерабатывать кругляк на доски и балки. Те и другие нужны были для мостов, которые мы в тот год строили в большом количестве. И вдруг авария — разлетелось на куски большое зубчатое колесо, которое вращает верхний (тянущий) вал, тянущего механизма пилорамы. Устройство весьма простое — на гладкий вал одета своеобразная рубашка, называемая ребух, гладкая внутри и усаженная сплошь маленькими пирамидками сверху. Вал с ребухом соединен железным штырем. Работает механизм просто. Ребух своими пирамидками впивается в бревно и вращаемый большим зубчатым колесом надвигает бревно на пилы, режущие его контактно скорости надвигания. Если пилы встретили препятствие, которое они преодолеть не могут, штырь, соединяющий ребух с валом, срезается, и ребух перестает вращаться, бревно останавливается. И вдруг разваливается зубчатое колесо, вращающее ребух. Меня в батальоне не было. Я находился где-то на дальних работах. Пилорама была нужна нам позарез, и комбат, написав на завод письмо-мольбу, попросил заменить развалившееся колесо, т. к. это очевидно заводской брак. Обломки колеса и ребух отправили заводу. Завод немедленно удовлетворил нашу просьбу. Когда я приехал в батальон, новое зубчатое колесо и ребух уже прибыли. Расчет пилорамы готовился их ставить. Я пришел к пилораме и начал расспрашивать, как произошла авария. Мне сказали, что в бревне был костыль. Как только пила подошла к нему, колесо полетело. Во время рассказа я в опилках увидел какой-то металлический предмет. Взял его в руки. Вижу — «палец», скрепляющий траки тракторных гусениц, их хромоникелевой стали. Спрашиваю: — Откуда это? — А это мы вставляли для соединения вала с ребухом. — А где тот штырь, заводской? — Он давно срезался. Мы еще несколько ставили. Их тоже порезало. Тогда мы нашли вот этот, покрепче. — Да вы что же не понимаете, что тут нужен только мягкий штырь, чтобы срезался. А иначе полетит колесо, когда пила наскочит на препятствие. — Почему же вы инструкцию не изучили? — А там про это ничего нет! Я взял инструкцию и убедился. Да, действительно. Всякой чепухи наворочено, а о смертельно важном вопросе ни слова. Я немедленно телеграфировал на завод: «Авария пилорамы наша вина и недостатки вашей инструкции. Зубчатку оплатим вашему счету. Подробности письмом». Через день приехал зам. главного инженера завода. Оказывается, во всех поставленных заводом пилорамах полетели зубчатые колеса. Из этого на заводе сделали вывод: «вредительство». Арестовали директора, главного инженера и главного конструктора. А все дело было в том, что такие «рационализаторы», как у нас, нашлись везде. И все из-за того, что пишущий инструкцию не думал об исполнителях. Арестованных инженеров выпустили. В 1935 году еще выпускали иногда. Все они прислали мне благодарственные письма. Одновременно были разосланы дополнения и инструкции, разъясняющие значение «мягкого» штыря. Сейчас жизнь снова столкнула со случаем бюрократической инструкции, в которой обойдено как раз главное. Видимо, пишут такие инструкции не специалисты и делают это без души. Приходится додумывать на месте. Соображаю: подпор в мм водяного столба можно измерить с помощью U-образной трубки. Хоть одна такая трубка когда-то должна была прибыть в УР, вместе с фильтро-вентиляционными установками. Приказываю искать в своих складах, т.к. фильтро-вентиляционные установки шли по линии инженерного ведомства. Ищут — нет. Бросаю клич искать треклятую трубку на складах артпульбатов. — Через них шла от нас фильтро-вентиляционная техника. Нет и там. Случайно девушки материального отдела по старым книгам обнаружили, что на склад начхима был передан «Прибор для измерения подпора в боевых сооружениях». Отыскали его, но инструкции при нем никакой. И начхим не понимал, что это и для чего. Как же использовать? В принципе для инженера задача не сложная. Очевидно, что если один конец прибора присоединить к трубопроводу, подводящему наружный воздух к фильтрам, в другой — после фильтров, то прибор нам и покажет подпор. А как присоединить? Для этого надо иметь специальные сосочки и на подводе к фильтрам и на выходе из них. Но сосочков нет. Вспоминаю, как три года назад мы, тогда еще практиканты, монтировали фильтро-вентиляционные системы. Помнится, будто такие сосочки попадались на отдельных звеньях труб. Посылаю специальных людей по всем трубопроводам и среди выброшенных звеньев — звенья с сосочками, найдя, перемонтировать трубопроводы так, чтоб один сосочек был перед входом в фильтр, а другой — на его выходе. Все это заняло массу времени. Но зато после этого измерение подпора мог произвести любой, кто знает цифровой счет. Однако, дойти до этого было чрезвычайно трудно. И я подумал, что может, и не всем посильна такая работа, может, в других УР'ах подобные трудности не преодолены. И я в специальном письме рассказал об этом начинжу округа. Не знаю, как было использовано мое письмо, но сейчас, стоя в кабинете Вишнеревского, я смутно догадывался, что виною всему непонимание того, как производить измерения. Вошли майор — председатель комиссии, нахчим укрепрайона и начальник технического отдела Управления начальника инженеров УР'а, он же заместитель начальника этого управления военинженер 1-го ранга Шалаев. Московский майор вручил акт Вишнеревскому. Тот вопросительно взглянул на меня. — Мне надо ознакомиться с актом, — резко сказал я. — Извините! Вот он, пожалуйста, 2-й экземпляр. — Вы, очевидно, начальник инженеров, — сказал майор, протягивая мне акт. — Да, я начальник инженеров Минского Укрепленного района военинженер 3-го ранга Григоренко, — строго официально представился я и уселся читать акт. Мое предположение, что подпор не измерялся, подтвердилось с первых строк. Но я не мог понять, как случилось, что все точки просто не дошли до этих измерений, т. к. не выдержали предшествующего испытания — на проникновение дыма в сооружение. Я был твердо уверен, что этого не может быть. Но передо мной акт, подписанный пятью экспертами, в том числе два УР'овца и среди них мой заместитель. Подписали, значит видели дым в сооружении. Как это получилось, я не представлял, но оставался в твердом убеждении, что дым ни в одно из проверенных сооружений проникнуть не мог. Вошел Кирилов. «А, почуял добычу, ворон», — подумал я, здороваясь. Вишнеревский, увидев, что я закончил изучение акта, спросил меня:  — Ну, что будем делать? — Не знаю, что и как вы решите, но я бы начал с того, что все экземпляры акта отобрал бы у комиссии, московским ее членам приказал бы немедленно убраться из УР'а, а в отношении своих членов этой комиссии назначил бы расследование с целью выяснения, почему они подписали вредительский акт. — Ну, Вы, осторожнее в выражениях! Я же не называю Вас вредителем, хотя Вы и доносили о боеготовности неподготовленных к противохимической защите огневых сооружений, — воскликнул майор. — Докажите неготовность хотя бы одного сооружения и можете называть меня после этого, как захотите. А пока это не доказано, я имею право считать акт вредительским, т. к. он подрывает, не имея никаких оснований на то, веру гарнизонов в боеспособность обороняемых ими сооружений. Товарищ комбриг, — повернулся я к Вишнеревскому, — я утверждаю, что все проверенные комиссией сооружения имеют оценку «отлично». Среди них нет ни одного не только с неудовлетворительной, но и с хорошей и удовлетворительной оценкой. За правильность своего утверждения я готов нести полную ответственность, вплоть до уголовной. Прошу Вас назначить повторную проверку тех же сооружений той же комиссией, но в моем присутствии. Если их выводы подтвердятся, товарищ Кирилов — усмехнулся я, — знает, что со мной делать. Я прямо физически ощущал, что надо мной нависло широкое черное крыло смерти. Но я был уверен, что сейчас его взмах не заденет меня. Майор согласился задержаться еще на сутки и перепроверить за это время четыре сооружения. Какие, мне было безразлично, поэтому выбрали ближайшие. Первой должна была перепроверяться трехамбразурная огневая точка № 25. Назначили время сбора на точке. К этому времени я вызвал туда и бригаду измерителей. Когда я прибыл, старшина, возглавлявший эту бригаду, подошел с докладом. Я представил его московскому майору, сообщив, что сюда его измерители явились по моему распоряжению, на случай потребности в них. Затем увидев, что на точку прибыл и Черняев, представил и его. Потом в присутствии майора и Черняева спросил у старшины: «Какую оценку по ПХЗ имеет эта точка?» — Отлично! Подпор 45 мм водяного столба, — ответил он. Майор смолчал, и мы решили начинать проверку. — Первую проверку — на отклонение пламени свечи в местах прилегания герметических дверей, при работе фильтро-вентиляционной системы без отсоса — производить не будем. Эту проверку выдержали все сооружения, — сказал майор. — Нет, будем! — возразил я. — Будем производить все проверки в той последовательности и в том объеме, как это указано в инструкции. Первую проверку точка выдержала. Вторую — на проникновение дыма в сооружение, при работе фильтро-вентиляционной системы без отсоса — тоже выдержала. Третья — такая же, как и вторая, но в условиях одновременной работы подпорной вентиляции и отсоса — тоже прошла благополучно. Четвертая — такая, как вторая и третья, но только при выключенных вентиляции и отсосе — также прошла великолепно. Больше проверок, по инструкции, не было. Пятой и последней проверкой в инструкции было записано измерение. — Ну что ж, давайте измерять, — сказал я. — Нет, еще одна проверка! — возразил майор. — Какая? — удивился я. — По инструкции никаких больше проверок нет. — Да, в инструкции эта проверка действительно пропущена. И виновные понесут за это строгие наказания, но мы ее знаем и проводим. — Какая же это проверка? Расскажите! — Ну вот начнем проводить и увидите! — Нет уж, соизвольте сначала рассказать. Я еще посмотрю, смогу ли я позволить вам такую проверку. — Как это Вы не позволите! — А просто. Сила-то ведь у меня. Не подчинитесь, прикажу гарнизону арестовать и препроводить в соответствующее место для дальнейшего разбирательства. — Хорошо. Я расскажу, но этот разговор я Вам припомню. Проверка очень простая — на прохождение дыма в сооружение при работе только отсоса. Я опешил. И до сих пор мне кажется, что эта проверка была рождена потрясающим невежеством. Но ведь на основе именно этой проверки переарестовано все руководство Мозырского укрепрайона и чуть было не пересажали нас. По телеграмме этого майора, как я узнал впоследствии посадили всех составителей инструкции за «преступное снижение требований к боеготовности долговременных огневых точек». И я не имел права «извинить» ему такое невежество. — Вы и в Мозыре такие проверки производили? — Да, конечно! — Знаете, после этого я должен был бы прекратить с Вами разговор, но т. к. нас слушает гарнизон этого сооружения, измерители и еще кое-кто кроме Вас, и т. к. Вы уже опорочили защитные свойства боевых сооружений, то и расскажу, почему я не допускаю эту проверку. Расскажу не для Вас, а вот для них, чтобы они разнесли по всему УР'у, что саперы создали для них надежные боевые сооружения, а тот, кто утверждает обратное, наносит вред боеспособности гарнизонов, вызывает у них неверие в свое оружие. Проделаем еще раз вторую проверку. Зажгите дымовые шашки. Всем одеть противогазы и зайти под маскировку. Включите подпорную вентиляцию. Обратите внимание на дым у стенок. Он не доходит до них на 2-3 сантиметра. Теперь включим и подсос. Дым приблизился к стенкам, но не коснулся их. Теперь выключим и вентиляцию, и отсос. Дым вплотную у стенки, но в помещение не проник. Остальное я доскажу на свежем воздухе. Когда мы вышли из-под маскировки и сняли противогазы, я спросил: — Все поняли, почему дым не прикасался к сооружению? Правильно! Его не подпускал воздух, выходящий из сооружения через бетонную толщу. Бетон воздухопроницаем. Из этого и исходили люди, составлявшие инструкцию. Какую цель преследовала вторая проверка? Выяснить, не подвергаются ли опасности люди, когда противник воздействует химическими средствами, не ведя наступление наземными войсками. В это время вести огонь из сооружения не надо, значит не нужен и отсос. Работает только напорная вентиляция. Третья проверка имеет целью выяснить, не будет ли поражен гарнизон отравляющими веществами (ОВ), когда в атаку пойдут наземные войска врага. Чтобы отразить эту атаку, сооружениям придется открыть огонь, а значит, включить и отсос. Именно поэтому мы и проводим третью поверку со включенными фильтро-вентиляционной системой и отсосом. Четвертая проверка должна установить, не будет ли гарнизон поражен ОВ, если противник произведет внезапное химическое нападение в то время, когда ни фильтро-вентиляционная система, ни отсос не работает. Вы сами понимаете, что в этих условиях давление воздуха внутри и вне помещения одинаковы. Значит, тока воздуха в одну сторону нет. Но воздухообмен, через бетон, происходит. Именно поэтому данная проверка ограничена пятью минутами, т. е. временем, достаточным для приведения в действие фильтро-вентиляции. За эти пять минут дым или ОВ не должны попасть в сооружение. Ну, а теперь попробуем представить себе, в каких условиях потребуется работа одного только отсоса. Может быть такое положение? Все молчали. — Товарищ майор, я прошу Вас сказать: в каких условиях может потребоваться работа одного только отсоса? Он мог не ответить. Мог даже оборвать меня. Сказать, что не на экзамен сюда приехал, а на проверку. Но он ответил: «Ну... например... если... гарнизон закурит и для удаления дыма включит отсос». Этим ответом он доказал мне, что он не вредитель, а невежда. Боюсь, что следствию «СМЕРШа», в руки которого он попал сразу же по возвращению из Минска в Москву, ему пришлось «сознаться» во вредительстве. Я высмеял майора и сказал: «Один отсос может быть включен, только когда из строя выйдет вентиляционная система. Но тогда будут открыты и двери, а люди будут работать у оружия в противогазах». Затем я подчеркнул, что искусственно снижать давление в сооружении, создавать вакуум в боевых отсеках, да еще и в условиях химического воздействия противника ни один разумный человек не станет. Сосать внутри помещений, через бетон, отравленный наружный воздух... Нет, такой проверки я не допущу. Действуем по инструкции. Измеряйте подпор!  Члены комиссии смущенно переглядывались. — Ну, давайте ваш измерительный прибор! — резко потребовал я. — У нас нет, — смущенно проговорил майор. — А у Вас? — обратился я к Шалаеву. Он смущенно развел руками. Этот безответственный мямля особенно меня возмущал. Ведь все эти измерения — это больше его работа, чем моя. — А Вы хоть видели этот прибор? — со злом спросил я. — Нет, не видел, — сознался он. — Старшина, дайте им свой! — приказал я. Старшина подошел с прибором. — Кто из членов комиссии может пользоваться этим прибором? Берите подключайте. Никто не шелохнулся. — Что, неужели никто не знает, как пользоваться прибором? Да как же вы осмелились, не зная дела, браться его проверять! Старшина, заметьте! Он подключил прибор. Я подошел, глянул — точно 45 мм, как и докладывал он мне. Видимо, явившись на сооружение раньше нас, он успел промерить. Я подозвал майора и членов комиссии. — Надеюсь, Вы хоть отсчет взять можете. И когда все убедились, что в сооружении подпор сверх отличного, я сказал, обращаясь к членам комиссии: «А теперь немедленно уезжайте из района боевых сооружений. Никаких проверок я с вами больше не произвожу ввиду вашей полной неквалифицированности». Гонор с майора как рукой сняло. Потом он понял, в какую опасную ситуацию попал, и пришел в полное отчаяние. Он упал перед Вишнеревским на колени, моля его как-то замять дело. Вишнеревский позвал меня для совета. Но что я мог посоветовать? Врать? Пойти на предложение майора: он напишет новый акт, в котором даст отличную оценку всему УР'у? А как же быть с арестами в Мозыре? Не сообщать туда о неквалифицированности комиссии? Пусть те, кого посадили, сидят? А как быть с Кириловым, который уже, конечно, знает от Черняева о том, что произошло на 25-ой точке? Я видел только один выход. Вишнеревскому написать начхим войск армии, что он отстранил комиссию от проверки, установив ее полную неквалифицированность. А майору посоветовать по приезде в Москву покаяться в том, что поехал проверять неподготовившись и по незнанию дела натворил ошибок. Не знаю, так ли поступил майор. Если даже и так, то это ему не помогло. Он и два члена его комиссии по возвращении были арестованы и дальнейшая их судьба мне не известна. Вскоре после этого пришла телеграмма прямо из Главного Управления Кадров: «Григоренко и Иванчихина (командира танкового батальона УР'а) командировать в Академию Генерального Штаба для держания испытаний». Вишнеревский, который после конфликта с московской комиссией особенно уверовал в меня, страшно расстроился. Объявив мне телеграмму, он впервые обратился ко мне по имени и отчеству: «Петр Григорьевич! А может Вы бы согласились еще хоть годик послужить со мной?» — Безусловно. Мне очень нравится моя должность, моя работа, отношения с руководством и вся обстановка. И больше того, я считаю для дела плохо, когда лишают человека возможности хорошо освоиться на должности. Вишнеревский послал телеграмму в Главное управление кадров с убедительной просьбой оставить меня хотя бы на год, в связи со сложностью обстановки в УР'е. Вместо ответа пришла телеграмма командующего войсками округа: «Вишнеревскому». Вы лично отвечаете за своевременное прибытие Григоренко в Академию Генерального Штаба для держания испытаний. Надеюсь, Вы понимаете, что отбор достойных кандидатов в эту академию есть важное государственное задание». Сейчас, вспоминая эту переписку, я иногда задаю себе вопрос: как бы пошла моя жизнь, если бы тогда ГУК удовлетворил просьбу Вишнеревского? Пошла ли бы она по пути Петрова, который занял мое место? Он человек довольно бесталанный, выпущенный из Военно-Инженерной Академии одновременно со мной, менее чем за три года совершил бурный служебный взлет. Вскоре после его вступления в должность на УР был посажен стрелковый корпус. Будучи начинжем УР'а он одновременно стал и корпусным инженером.

Прошло немного времени и на Минский УР села армия. Петров теперь начинж армии и УР'а. Но и это оказался не предел. Аресты так быстро расчищали дорогу уцелевшим, что вскоре он был назначен начинжем Белорусского Особого Военного округа, а затем и начинжем вооруженных сил СССР. Однако здесь долго не удержался. Жизненный поток унес его куда-то в неведомом мне направлении.  

{moscomment} 

Последнее обновление ( 19.08.2007 )